ЗАБВЕНИЮ НЕ ПОДЛЕЖИТ

В четырехтомной  Книге памяти «Боль людская», изданной в Томске и посвященной памяти жертв политических репрессий, значится и фамилия коренного михайловца Ремизова Григория Осиповича. В д. Урусово Саргатского района доныне живет его дочь — Таисия Григорьевна Варакина.

Таисия Григорьевна Варакина, 89-летняя жительница Урусово, — одна из немногих людей, кто является прямым свидетелем страшных испытаний, что выпали на долю советских людей в 30-е годы прошлого столетия. Когда сотни тысяч, миллионы людей были согнаны с родных мест, лишены своего нажитого добра и отправлены на «перевоспитание» в лагеря, спецпоселения. Такие переселения случались по злому навету, доносу или же были предусмотрены планом по раскулачиванию крестьянства, доведенным местным органам власти. Пик политических репрессий пришелся на 1937-1938 годы, но и до этого крестьяне «текли» немаленькой рекою в места отдаленные, глухие, суровые, где нужно было бороться за свое право существования на этом свете.

— Когда забирали папу, я была маленькая, мне было шесть годков. Но вижу это наяву, вот так,  как тебя сейчас, — говорит взволнованно Таисия Григорьевна. — Двое вооруженных ввели его в избу попрощаться, велели матери приготовить пару белья. Провели обыск. У меня была обожжена спина: нечаянно опрокинулась на печь, и поэтому лежала на топчане.  Грубо схватили за болящее место, приподняли — может, там что припрятано. Что искали? Оружие, запрещенную литературу, наворованное? Так ведь знали, что ничего у горемык-переселенцев нет. У отца катились по лицу слезы, наверное, чувствовал, что больше не увидит свою семью. Не за себя переживал — жалко ему было нас…  Жизнь в ссылке была не сахар, а каково одной матери поднимать детей?!

Ремизова Григория Осиповича и Матрену Васильевну Венцову связала вдовья доля.  Матрена потеряла  мужа на германской войне (1-й мировой), у Григория жена умерла от болезни, у Матрены — двое детей от первого брака, у Григория — трое. Намыкались бобылями-то — вот и сошлись вместе, поженились. Оба умели работать, что ломовые лошади, как и многие-многие селяне.  А когда советская власть после окончания гражданской войны объявила: «Обогащайтесь!»  (это клич новой экономической политики, НЭПа), — крестьяне, соскучившиеся по земле, сохе, покосу, неистово налегли на работу. Многие хозяйства окрепли, появились в них простейшие орудия труда. У Григория  и Матрены было три коровы, четыре лошади, несколько десятков овец и, главное, жнейка — жатвенное устройство на конной тяге, способное подрезать пшеницу, рожь, овес, ячмень. Ее еще называли «лобогрейкой» — с нее срезанные снопы хлеба надо было сбрасывать на землю вручную: это была тяжелая работа.

— По сегодняшним меркам — какое это богатство? —  рассуждает Таисия Григорьевна, — Да и по тогдашним. Были хозяйства, где и десяток коров был, и лошадей много более,  но так ведь и едоков в семьях было не чета нынешним. Вот нынче у народа и трактора в личном пользовании, и машины дорогие, и дома — любо-дорого посмотреть. Может, сыграла свою роль лобогрейка?!

А советская власть уже  сворачивала с НЭПа, готовилась к индустриализации, коллективизации, к борьбе с малыми предприятиями, единоличниками, крепкими крестьянскими хозяйствами…

И вот в 1928 году оборвалась счастливая жизнь Ремизовых, размеренное от зари до зари время. Как снег на голову, прозвучало: «Кончилось ваше время, мироеды», — и прощай, взлелеянная потом земля, дом, нажитое. Ждала их дорога дальняя, в Нарымский край  (в 1912 году месяц пробыл в ссылке в Нарыме И.В. Сталин, главный советский «кормчий»,  и сбежал). Не одних Ремизовых коснулась эта участь в Саргатском районе: кого-то отправили за Васюганские болота, кого-то — за Нарымские, а кому-то пролегла дорога на Енисей… Долго добирались до места. Кормежка плохая, еда, прихваченная из дома, давно закончилась — вот и умирали переселенцы, множились вдоль дороги могильные холмики.

— Остановился обоз у д. Козотяпка Томской области (Это  странное название на веки вечные врезалось в память Таисии Григорьевны. — О.Ш.).   —  Вокруг ели и сосны, чередующиеся с непролазными болотами.  Хоть и приставлена к доехавшим крестьянам вооруженная охрана, а куда бежать-то: поглотит тайга непролазная, затянет трясина, съест зверье, комар-гнус кровушку за день выпьет… Чтобы перезимовать, поселенцы стали вгрызаться в землю, строить землянки… Помню, как папа приходил зимой заиндевевший с лесоповала, брал меня на руки, я обсасывала сосульки  на его бороде. Хоть и в годах уже был отец  (шел ему шестой десяток), а сила в нем была… Слабые там не выживали. Вековой лес не только валили, но и корчевали потом. Сегодня подогнали трактор, зацепили трос — и пень, как зуб гнилой, выдернули. А кто хоть однажды пробовал выкорчевать вручную хотя бы одно слабенькое деревце? А там кряжи в два обхвата. Сначала подкапывали их лопатами, ломами, а копать землю, перевитую корневищами, — жуть, как тяжко, потом, когда корень оголится, подсовывают под него увесистое бревнышко, и этим рычагом рвут.  А сколько надо было одолеть корней голодным, плохо одетым людям! Я была непоседой и всюду совала свой нос, потому и бегала на раскорчевку. Видела, как пилят переселенцы лес на плахи. Стоит что-то навроде больших «козлов», на них закреплено бревно. Сверху человек и снизу — и тягают двуручную пилу туда-сюда. Каторжная работа. А ведь лесопилки были в то время. Не щадили и женщин, заставляли работать наравне с мужиками.  И  с малыми, новорожденными ребятами не давали посидеть. Бедная моя мамочка…

Отвоеванные у тайги земли засевались хлебом, льном: доводился колхозный план (колхоз, образованный спецпоселенцами, назывался «Красная звезда»).

Жизнь брала свое, тяжкий труд, суровый быт не могли остановить естественное течение жизни. В спецпоселении под Козотяпкой появлялись дети. У Матрены и Григория на свет народились трое: Тая, Андрей и Лида, Тая — старшая. Разместилась семья уже в собственноручно срубленной избе.

Но новая незримая беда уже нависла над ними: в 1937 году  страну накрыла новая волна политических репрессий.  В этом году 30 июля  вышел приказ № 00447 НКВД СССР, в котором шла речь о немедленном репрессировании всех антисоветских элементов, всех тех, кого советская власть назвала кулаками, но которые избежали наказания или же находились в трудовых поселках или в ссылках. Для многих это означало — расстрел.

Вот и пришли за Григорием Осиповичем. Его жизнь оборвалась в 1938 году в застенках томской тюрьмы НКВД.

Матрена Васильевна понимала молчаливый мужнин наказ беречь детей. И даже корову завела, чтобы всегда было чем покормить своих кровиночек. И не смирилась она со здешним житием, попробовала достать пропуск к сестрам, проживавшим в большом селе Могочино на Оби, здесь же, в Томской области. Не сразу, но получилось. А оттуда, из Могочино, на буксире, что возил баржи с лесом по реке, до Новосибирска. Капитан судна, баженовский родчий, спрятал Матрену с двумя малыми детьми и довез до пристани.  Она в молодости была нянькой в их  доме в Баженово.  И в советской России были люди, не потерявшие совесть, которые не строчили доносов на своих ближних, соседей, коллег по работе, помнили доброту и старались отплатить тем же, хотя рисковал капитан…

А Таисию могочинская тетка Аксинья не отпустила. Мол, Мотька, тебя заарестуют, сама будешь по тюрьмам мыкаться и детей мыкать, пусть хоть Тая поживет по-человечески. А каково это жить — без отца, без матери в чужих людях, хоть и у родной тетки! Потому и рвалась девочка к маме. А Матрена Васильевна прижилась в Урусово: там  жил ее сын от первого брака.  Никто не собирался отправлять Матрену назад, в спецпоселение. Шла война — рабочие руки и в саргатских колхозах были нужны. И в 1943 году 12-летняя Тая  предприняла такой же переход, как и несколько лет назад ее мама. Сначала по Оби на буксире до Новосибирска. Она помнит, как безостановочно шли мимо станции военные эшелоны с зачехленными танками, пушками. Время было военное, и, наверное,  подозрительной казалась одинокая девочка без каких-либо документов. И проводница отказалась ее пустить в вагон. Но какой-то сердобольный сотрудник железной дороги и билет Тае помог купить (деньги ей тетка дала), и посадил прям на место в вагоне. Не от хорошей ведь жизни ребенок один в такое время, как не подсобить бедняжке!

В общем, соединилась семья: Ремизовы были снова все вместе. Это была несказанная радость! Построили за лето из земляных пластов жилище — пластянку.

— Жизнь была трудная, я год отучилась в школе, закончила пятый класс и пошла в колхоз. И быков на пахоте водила, и учетчиком на ферме была, а потом все время  коров доила. В колхозе на трудодни начисляли хлеб, но мы его почти не видели, все государству сдавали, вот и ходили на поле иногда колоски шелушить — воровали, значит, — вздыхает горестно Таисия Григорьевна. — Но за эти колоски можно было загреметь надолго… Никто и никогда меня не попрекнул и не назвал дочкой врага народа. Может, потому, что лиха хлебнули многие крестьянские семьи. В 1950 году я вышла замуж за Дмитрия Дмитриевича Варакина, его родня тоже безвинно пострадала в те страшные годы. …Однажды мы с Дмитрием Дмитриевичем — было у нас уже трое собственных детей — ездили в  с. Парабель Томской области к родственникам. Остановился поезд на станции Тайга. Так защемило, заныло мое сердце: здесь когда-то высадили моих родителей, отсюда началась их голгофа… Я не политик, простой человек, и до сих пор не понимаю, за что обошлись так  с собственным народом. Разве забудешь такое, разве забудут такое наши дети?..

На снимке: Т.Г. Варакина с портретом своего отца Г.О. Ремизова.

Олег ШИПИЦЫН, фото автора

 

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *